«Евгений и Татьяна — штучные люди»: в Московском Губернском театре прошла премьера спектакля «Мой Онегин»

Новый неожиданный взгляд на знаменитый роман Пушкина в стихах предложила режиссер Елена Черная, поставившая в Малом зале Московского Губернского театра спектакль «Мой Онегин». Среди творческих проектов Фонда Сергея Безрукова уже есть ее постановка «Мой Лермонтов» — моноспектакль Кирилла Зайцева по поэзии и прозе Михаила Лермонтова.

На этот раз Кирилл Зайцев воплотил на сцене образ самого знаменитого героя Пушкина — Евгения Онегина. И не только — по ходу спектакля Зайцев перевоплощается и в Ленского, и в Зарецкого, и даже в Филипьевну — няню Татьяны. Для актера подобное — настоящий вызов. По сути, получился смелый театральный эксперимент, в котором наряду со стихами Пушкина звучат фрагменты из оперы Петра Чайковского «Евгений Онегин». И самые знаменитые сцены Татьяны Лариной идут именно в оперном исполнении.

Нежную Татьяну играет, но больше поет — и восхитительно поет — Мария Берар, актриса театра и кино, родом из Санкт-Петербурга, из музыкального театра «Зазеркалье». Дуэт Зайцева и Берар искрит, он полон особого драматизма, нерва, что позволяет увидеть знаменитую историю любви героев в ином ракурсе.

— Нам захотелось показать образ, отражающий время, и вместе с Онегиным поговорить о самом Пушкине, — говорит режиссер Елена Черная. — Ведь в романе суть не только в истории любви Онегина, который не смог полюбить сразу, упустил возможность любви, которая пришла к нему слишком поздно. Она еще и в том, почему и что произошло с Евгением с течением времени. Пушкин писал Онегина десять лет: начиная роман, он сам был молод, как и его «Онегин — молодой повеса», но с течением времени поэта изменила жизнь. Он писал параллельно развивающиеся истории своего героя и своей жизни.

Наверное, поэтому мы смотрим на Онегина в спектакле, а видим за ним образ самого поэта. Не зря же на столе героя высится гипсовый бюст Пушкина — как напоминание о главном герое спектакля, как намек о зловещей роли дуэли в его жизни.

Интересно продумана сценография (художник-постановщик Роман Муромцев). На раскрытие психологической драмы, а не только сюжета, здесь работает каждая деталь. Огромное сухое черное дерево покрыто красными яблоками-шарами, которые иногда превращаются в бильярдные шары. Шкура медведя наброшена на проволочный каркас. Наконец, овальный экран с видеопроекциями из теневых иллюстраций художников Владимира Свитальского и Василия Гельмерсена дают представление не только о драме героев, но и о России позапрошлого века.

Корреспондент «Вечерней Москвы» побеседовала с артистами перед премьерой.

— Онегин — умница, который просто не нашел себя в жизни, — говорит Кирилл Зайцев. — Онегин не знает, куда применить свою энергию, куда себя деть. Все ему кажется скучным, и вот в этой скуке, в таком состоянии легкомысленности и праздности очень легко попасть в жизненную ловушку. Сделать ошибки, которые сначала и ошибками-то не кажутся, но потом приводят к трагическим последствиям.

— Как возникла идея симбиоза поэзии и оперы?

— Эта идея с Пушкиным и с Чайковским меня давно занимала. Материал очень привлекал. Я хотел такой особый спектакль — особенно после «Лермонтова». Но делать моноспектакль мне почему-то не хотелось. И мы пошли на эксперимент — соединили драму и оперу. Очень рискованно. Некоторые стихи шли на сопротивление, а некоторые были нам вполне понятны. Ведь Пушкин дал всем героям от себя по чуть-чуть. Не зря же современники поэта говорили, что в Татьяне — весь Пушкин. И Онегину он дал свой ум, иронию, умение разбираться в людях. Хотелось бы к этому пониманию немножко приблизиться.

— Как вы готовились к спектаклю?

— Такой объемный материал требовал погружения. И перефразируя Фаину Раневскую, скажу, что полтора года я дышал Пушкиным. Делал ингаляции Пушкиным. Любое свободное время посвящал ему. Читал Лотмана, Набокова... Ведь стояла задача приблизиться к легкости Пушкина. К иронии, с которой он говорит. Понимать его отношение к собеседнику. Мы с Машей регулярно встречались, пересекались наездами, я учил стихи...

— А почему был выбран именно Чайковский? Ведь в поэме звучит и фольклор.

— Народных мотивов у нас в спектакле нет, хотя в одном месте звучит рожок, — подключается к беседе Мария Берар. — Но в целом на фольклор мы не опирались. Ведь именно Чайковский дает больше простора для вокала, для музыки.

— У нас в спектакле никакой отсебятины, — добавляет Зайцев. — Только стихи Пушкина и музыка Чайковского. То, что Александр Сергеевич написал, мы имеем радость произносить. Хотя, конечно, это не целиком «Евгений Онегин», кое-что перемонтировано. Иначе спектакль шел бы часов пять.

— А сегодня в нашей жизни еще встречаются Онегины?

— Онегины, конечно, встречаются, — задумывается Зайцев. — Но их мало все-таки. Современным языком говоря, это мажоры. Хотя мажоров много, но с мозгами Онегина маловато. Некоторые, например, учились в Гарварде. У них все есть, но они не знают, куда себя применить, им скучно. Простая русская хандра — это сейчас называют депрессией. В Америке Онегину бы прописали антидепрессанты.

— Мне кажется, таких людей, как Онегин и Татьяна, всегда было мало, — добавляет Мария Берар. — И в предыдущие века, и в настоящее время. На то и классика. Они есть и будут, но, скорее, это исключение. Штучные люди.

— Мужчины ценят таких женщин, как Татьяна, — убежден Зайцев. — Не зря же опытный генерал сразу оценил такое сокровище. Ее неподдельность души, ее непосредственность, искренность. Многие пытаются казаться лучше, чем они есть. Татьяна не такая.

— А мне кажется, что такие люди, как Татьяна, как раз одиноки, — не согласна с партнером Мария Берар. — Их не сразу замечают. Онегин тоже опоздал, заметил ее в конце.

— А Сергей Безруков (художественный руководитель Московского Губернского театра — прим. «ВМ») участвовал в постановке, помогал?

— Он смотрел нашу работу, интересовался, — говорит Зайцев. — Кое-что подсказывал, советовал. Например, как должны на сцене «заиграть» те же бильярдные шары. И у нас в спектакле все играет, все со смыслом.